Страсти (драйвы) и самосозидание

Драйвы и Разум

Драйвы как руки полипа (УЗ 119)

Самопознание человека может зайти сколь угодно далеко — и все же не будет ничего более неполного, чем картина всех влечений [Trieb], которые образуют его существо. Он едва сможет указать даже на самые заметные из них: их число и сила, их приливы и отливы, их выпады и контрвыпады, а всего прежде — законы их питания лежат для него в кромешной тьме. Стало быть, это питание — дело случая: наши каждодневные переживания дают пищу то одному, то другому влечению, и все они с жадностью ее пожирают, но вот целокупный оборот этих событий остается вне всякой разумной взаимосвязи с потребностями в питании всей системы влечений: потому-то всегда возможно то и другое — голод и захирение одних и переедание других. В любой момент жизни наше существо отращивает одни полиповы руки и иссушает другие — всё в зависимости от питания, какое этот момент несет или не несет в себе. Все наши переживания, как уже сказано, в этом смысле суть продукты питания, разбрасываемые, правда, вслепую, без всякого представления о том, кто голоден, а кто уже переел. И вследствие такого случайного питания частей весь разросшийся полип будет чем-то столь же случайным, как и его рост. Выражусь яснее: положим, какое-то влечение находится в том состоянии, когда требуется его насыщение, — пусть не насыщение, а реализация его силы, или разрядка ее, или заполнение пустоты, все это лишь метафоры: обо всяком дневном событии оно судит смотря по тому, пригодно ли оно для его цели; бежит ли сейчас человек, стоит ли на месте, сердится, читает, разговаривает, сражается или ликует — влечение в своей жажде словно прощупывает то состояние, в котором человек находится, как правило, ничего годного там не находит и потому вынуждено ждать и жаждать дальше: проходит минута, и оно слабеет, проходит несколько дней или месяцев без питания, и оно отсыхает, как растение без дождя. … Наши дневные влечения тоже [как во время сна] не заняты ничем иным, кроме интерпретации нервных возбуждений и присочинения их «причин» в соответствии со своими потребностями… Наши моральные суждения и высокие оценки суть лишь образы и фантазии по поводу какого-то неизвестного нам физиологического процесса, своего рода языковой навык обозначения определенных нервных возбуждений… Все наше так называемое сознание — более или менее фантастический комментарий к какому-то тексту, бессознательному и, может быть, непознаваемому, но дающемуся чувствам… Возьмем какое-нибудь мелкое событие. Скажем, в один прекрасный день мы замечаем, что кто-то посмеялся над нами на рынке, когда мы проходили мимо: смотря по тому, какое влечение в нас находится как раз в своей высшей точке, это событие будет иметь для нас разное значение, — а смотря по тому, какого сорта мы люди, это будет и совсем другое событие. Одному оно будет что с гуся вода, другой гадливо поморщится, тот затеет ссору, этот окинет взглядом свое платье, ища на нем причину смеха, еще один станет размышлять по этому поводу о природе смешного, а кому-то окажется приятно увидеть тут мир с его светлой, солнечной стороны, и радость его будет бескорыстной: и в каждом случае удовлетворяется какое-то влечение, будь то злоба и сварливость или задумчивость и благожелательность. Влечение схватило событие, словно свою добычу: но почему именно оно? Да потому что оно лежало в засаде, испытывая жажду и голод…

Борьба драйвов (УЗ 109)

Самообуздание, сдерживание и их глубинный мотив. — Я не вижу больше шести в корне различных способов преодолеть ярость того или иного влечения [Trieb]… Сюда же относятся случаи, когда гордость человека восстает (как, к примеру, у лорда Байрона и Наполеона), восприняв как оскорбление победу отдельного аффекта над самообладанием и разумной упорядоченностью всей своей жизни: тогда отсюда рождается привычка и охота тиранить влечение и словно заставлять его скрежетать зубами. («Я не желаю быть рабом любого страстного желания [Appetites]», — записал в своем дневнике Байрон.) … Итак: не предоставлять влечению случаев, подчинять его правилу, возбуждать в себе пресыщение и отвращение им, ассоциировать его с мучительными мыслями (скажем, с мыслью о стыде, о скверных последствиях или оскорбленной гордости), далее, производить перераспределение сил и, наконец, общее ослабление и истощение — вот они, эти шесть методов: а то, что вообще возникает желание обуздать силу влечения, от нас никак не зависит, и тут уже все равно, какой метод выбрать и принесет ли он успех или нет. Во всем этом процессе наш разум, скорее, явно представляет собою лишь слепое орудие какого-то иного влечения — соперника того, которое мучает нас своей яростью, и это иное влечение может оказаться и желанием покоя, и страхом стыда и остальных скверных последствий, и любовью. И когда «мы», стало быть, думаем, будто виним ярость какого-то влечения, то на самом деле это просто одно влечение винит другое; все это означает следующее: ощущение страдания от таковой ярости предполагает, что в нас существует какое-то другое, столь же или еще более яростное влечение, и что предстоит борьба, в которой на одной из сторон обязан принять участие и наш разум.

«Мышление это взаимоотношение инстинктов»

[ПТСДЗ 36] Мышление есть только взаимоотношение инстинктов [Verhalten dieser Triebe zu einander]…

[ВН 333] Non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere! — говорит Спиноза с подобающей ему простотой и возвышенностью. А между тем, что же, в сущности, есть это intelligere, как не форма, в которой нами одновременно воспринимаются перечисленные три действия? Результат различных и противоречащих себе побуждений к смеху, плачу, проклятию? Прежде чем познание станет возможным, каждое из этих побуждений должно утвердиться в своем одностороннем взгляде на вещь или происшествие; вслед за тем возникает борьба этих односторонностей, а из нее временами — равновесие, успокоение, оправдание всех трех сторон, некоего рода справедливость и как бы договор, ибо благодаря справедливости и договору эти три побуждения могут утверждаться в существовании и поддерживать друг друга в своей правоте. Мы, осознающие лишь последние сцены примирения и итоговые результаты этого длительного процесса, полагаем соответственно, что intelligere есть нечто примирительное, справедливое, доброе, нечто существенно противоположное побуждениям, тогда как оно есть лишь определенное отношение побуждений друг к другу [Verhalten der Triebe zu einander]. С незапамятных времен рассматривали сознательное мышление как мышление вообще; только сейчас брезжит нам истина, что наибольшая часть наших духовных процессов протекает в нас бессознательно, бесчувственно; я думаю, однако, что эти побуждения, которые борются здесь друг с другом, вполне способны теребить друг друга и причинять друг другу боль: то сильное внезапное истощение, которому подвергаются все мыслители, возможно, коренится именно здесь (это — истощение на поле битвы). Возможно даже, что в нашей воюющей душе свершается некое скрытое геройство, но наверняка в ней нет ничего Божественного, вечно-в-себе-покоящегося, как полагал Спиноза. Сознательное мышление, в особенности мышление философа, есть бессильнейший и оттого соответственно умереннейший и спокойнейший род мышления.

Душа как общественный строй драйвов и аффектов (ПТСДЗ 12)

Да будет позволено назвать этим словом [«атомистика душ»] веру, считающую душу за нечто непреходящее, вечное, неделимое, за монаду, за atomon, — эту веру нужно изгнать из науки! Между нами говоря, при этом вовсе нет надобности освобождаться от самой «души» и отрекаться от одной из старейших и достойнейших уважения гипотез, к чему обыкновенно приводит неуклюжесть натуралистов, которые, как только прикоснутся к «душе», так сейчас же и теряют её. Но путь к новому изложению и утончённой обработке гипотезы о душе остаётся открытым; и такие понятия, как «смертная душа», «душа как множественность субъекта» [Seele als Subjekts-Vielheit] и «душа как общественный строй инстинктов и аффектов» [Seele als Gesellschaftsbau der Triebe und Affekte], с этих пор требуют себе права гражданства в науке. Готовясь покончить с тем суеверием, которое до сих пор разрасталось вокруг представления о душе с почти тропической пышностью, новый психолог, конечно, как бы вытеснил самого себя в новую пустыню и в новую область недоверия, — возможно, что старым психологам жилось удобнее и веселее, — но в конце концов именно благодаря этому он сознаёт, что обречён на изобретения и — кто знает? — быть может, на обретения.

Необузданность чувств

СИ Мораль как противоестественность, 2

То же самое средство: оскопление, искоренение — инстинктивно выбирают в борьбе с каким-нибудь вожделением те, кто слишком слабоволен, слишком выродился, чтобы знать в нём меру; теми натурами, которым нужна la Trappe, говоря иносказательно (и без иносказания), какой-нибудь окончательный разрыв, пропасть между собою и страстью. Без радикальных средств не могут обойтись лишь дегенераты; слабость воли, говоря определённее, неспособность не реагировать на раздражение, есть в свою очередь только другая форма вырождения. Радикальная вражда, смертельная вражда к чувственности остаётся симптомом, который заставляет задуматься: он даёт право строить предположения относительно общего состояния до такой степени эксцессивного человека.

Культ необузданности чувств (12, 10[25])

Ложный «рост силы» … «Страсть» — дело нервов и утомленных душ; равно как и наслаждение высокогорьем, пустыней, бурями, оргиями и всякими ужасами — то есть всем массовым и массивным (у историков, к примеру). Фактически имеет место культ необузданности чувств [Ausschweifung des Gefühls]. Почему так получается, что у сильных эпох — потребность в противоположном искусстве, потребность в бесстрастии? Красочность, гармонии, нервозная грубость оркестрового звучания; вопящие краски в романе… Предпочитаются возбуждающие сюжеты (erotica, или socialistica, или pathologica: все это говорит о том, на кого нынче работают — на переутомленных, на рассеянных, на расслабленных). — Чтобы воздействие вообще дошло, приходится тиранствовать.

Разврат чувств в религии (К генеалогии морали III, 19–20)

…Во всех этих средствах дело идет об одном: о каком-то разгуле чувства [Ausschweifung des Gefühls] — при использовании последнего в качестве эффективнейшего обезболивающего средства против тупой, парализующей, затяжной боли; оттого-то жреческая изобретательность и оказалась прямо-таки неистощимой на выдумки во всем, что касалось этого одного вопроса: «чем достигается разгул чувства?» … Аскетический идеал на службе у умышленного разгула чувств… Вывести однажды человеческую душу из всех её пазов, так глубоко окунуть её в ужас, стужу, пекло и восторги, чтобы она, точно от удара молнии, мигом отделалась от всяческой мелюзги, прилипающей к недовольству, тупости, досаде, — какие пути ведут к этой цели? и среди них какие наверняка?.. В сущности, способностью этой наделены все значительные аффекты, при условии что им пришлось бы разрядиться внезапно: гнев, страх, похоть, месть, надежда, торжество, отчаяние, жестокость; и действительно, аскетический священник, без колебаний, взял себе на службу целую свору диких псов, разлаявшихся в человеке, попеременно спуская с цепи то одного, то другого… Понятно, что каждый такой разгул чувства возмещается следом — он усугубляет болезнь…

Дисгрегация воли, анархия инстинктов, laisser aller

13, 15[67]

Разрушительные и неизбежно приводящие к упадку средства цивилизации нельзя путать с культурой… Libertinage, принцип «laisser aller» не путать с волей к власти (— это противоположный принцип)

Анархия инстинктов и décadence (СИ Проблема Сократа, 4, 9)

На décadence указывает у Сократа разнузданность и анархия в инстинктах (…)

Сократ угадал ещё больше. Он видел кое-что за спиной своих знатных афинян; он понимал, что его случай, его идиосинкразия уже не была исключительным случаем. Такое же вырождение тихо назревало всюду: старым Афинам приходил конец. — И Сократ понимал, что все нуждаются в нём — в его средствах, в его врачевании, в его личной сноровке самосохранения. Повсюду инстинкты находились в анархии; каждый был в пяти шагах от эксцесса: monstrum in animo был всеобщей опасностью.

Дисгрегация воли (СИ Четыре великих заблуждения, 2)

Всякий огрех в любом из смыслов есть следствие вырождения инстинкта, дисгрегации воли: это практически определение дурного.

Дисгрегация инстинктов (СИ Набеги Несвоевременного, 35)

«Не искать своей пользы» — это просто моральный фиговый лист для совсем другой, а именно — физиологической действительности: «я больше не умею найти своей пользы»... Дисгрегация инстинктов! (…)

Цельность и laisser aller, décadence (СИ Набеги Несвоевременного, 41)

В такие времена, как нынешние, оказаться предоставленным своим инстинктам — это только лишняя напасть. Эти инстинкты противоречат, мешают друг другу, разрушают друг друга; я уже определил современность как физиологическое самопротиворечие. Разумность воспитания требовала бы, чтобы под железным гнётом была парализована по крайней мере одна из этих систем инстинктов, дабы дозволить другой системе набираться сил, сделаться сильной, достигнуть господства. Нынче лишь урезая индивидуум, сделаешь его возможным: возможным, т.е. цельным... Происходит обратное: притязание на независимость, на свободное развитие, на laisser aller изъявляется с наибольшей горячностью теми, для кого никакая узда не была бы слишком строгой — это имеет место in politicis, это относится и к искусству. Но это симптом décadence: наше современное понятие «свобода» — ещё одно доказательство вырождения инстинкта.

Управление страстями

9, 8[91] (1880-81)

Почему я препятствую страсти? Я мог бы изложить своё дело в полный голос, страстно и увлекательно, так, как его ощущаю, но после этого я был бы едва жив, страдая и стыдясь за свои преувеличения, разглагольствования и пр. Другие полностью обретают свой дух лишь в страсти, я же — в страсти подавленной и побежденной. Мне приятно все, что вызывает в моей памяти это состояние!

ПТСДЗ, 87

Сердце в цепях, дух свободен. — Если крепко заковать своё сердце и держать его в плену, то можно дать много свободы своему духу, — я говорил это уже однажды. Но мне не верят в этом, если, конечно, сами уже не знают этого...

Господство над аффектами (ПТСДЗ 284)

Жить, сохраняя неимоверное гордое спокойствие; всегда по ту сторону. — По собственному произволению иметь свои аффекты, свои «за» и «против», или не иметь их, снисходить до них на время; садиться на них, как на лошадь, зачастую как на осла: ведь нужно уметь пользоваться как их глупостью, так и их пылом.

«Творческая тирания» (ПТСДЗ 188)

Всякая мораль в противоположность к laisser aller есть своего рода тирания по отношению к «природе», а также и к «разуму» — но это ещё не возражение против неё, ибо декретировать, что всякая тирания и всякое неразумие непозволительны, пришлось бы ведь опять-таки, исходя из какой-нибудь морали. В каждой морали существенно и бесценно то, что она является долгим гнётом: чтобы понять стоицизм, или Пор-Рояль, или пуританизм, стоит только вспомнить о том гнёте, под влиянием которого до сих пор всякий язык достигал силы и свободы, — о метрическом гнёте, о тирании рифмы и ритма. Сколько трудов задавали себе поэты и ораторы всех народов! … Но удивительно то обстоятельство, что только в силу «тирании таких законов произвола» и развилось всё, что существует или существовало на свете свободного, тонкого, смелого, танцующего и мастерски уверенного, будь то в сфере самого мышления, или правления государством, или произнесения речей и убеждения слушателей, как в искусствах, так и в сфере нравственности; и велика вероятность, что именно это-то и является «природой» и «природным», а вовсе не laisser aller! Всякий художник знает, как далеко от чувства этого самотёка самое «естественное» его состояние, когда он свободно приводит в порядок, устанавливает, распоряжается, придаёт формы в минуты «вдохновения», — и как строго и тонко повинуется он именно тогда тысяче законов, которые ускользают от всякой понятийной формулировки именно вследствие своей строгости и точности (даже самое определённое понятие заключает в себе, сравнительно с ними, нечто расплывчатое, многообразное, многозначащее). Существенное, повторяю, «на небесах и на земле», сводится, по-видимому, к тому, чтобы повиновались долго и в одном направлении; следствием этого проистекает и всегда надолго проистекало нечто такое, ради чего стоит жить на земле, например добродетель, искусство, музыка, танец, разум, духовность, — нечто просветляющее, утончённое, безумное и божественное. Долгая несвобода ума, гнёт недоверия в области сообщения мыслей, дисциплина, которую налагал на себя мыслитель, заставляя себя мыслить в пределах установленных духовной и светской властью правил или исходя из аристотелевских гипотез, долгое стремление ума истолковывать всё случающееся по христианской схеме и в каждой случайности заново открывать и оправдывать христианского Бога — всё это насильственное, произвольное, суровое, ужасающее, идущее вразрез с разумом оказалось средством, при помощи которого европейскому духу была привита его сила, его необузданное любопытство и тонкая подвижность; прибавим сюда, что при этом также должно было безвозвратно пропасть, задохнуться и погибнуть много силы и ума (ибо здесь, как и везде, «природа» выказывает себя такою, какова она есть, во всём своём расточительном и равнодушном великолепии, которое возмущает, но тем не менее благородно). … Эта тирания, этот произвол, эта строгая и грандиозная глупость воспитала дух; по-видимому, рабство в более грубом и в более тонком смысле является также необходимым средством для духовной дисциплины и наказания. Взгляните с этой точки зрения на любую мораль, и вы увидите, что её «природа» в том и заключается, чтобы учить ненавидеть laisser aller, ненавидеть слишком большую свободу и насаждать в нас потребность в ограниченных горизонтах, в ближайших задачах; она учит сужению перспективы, а стало быть, в известном смысле, глупости как условию жизни и роста. «Ты должен повиноваться, кому-нибудь и долго: иначе ты погибнешь и потеряешь последнее уважение к самому себе» — таким кажется мне моральный императив природы, правда не категорический, чего хотел от него старик Кант (отсюда и «иначе»), и обращённый не к единицам — какое дело природе до единиц? — а к народам, расам, эпохам, сословиям, прежде же всего ко всему животному виду «человек», к людям.

Странник и его тень, 53

Победа над страстями. — Человек, победивший свои страсти, становится владельцем плодороднейшей земли — он словно колонист, одолевший леса и болота. Тогда его настоятельной ближайшей задачей становится посев добрых дел ума в почву укрощённых страстей. Само преодоление — не цель, а только средство; если оно понимается не так, то на распаханной жирной земле быстро вырастают всевозможные сорняки и чертовщина, и скоро на ней всё становится ещё гуще и пуще, чем когда-либо прежде.

Интеграция и цельность. Самосозидание

ЧСЧ 140

Танец в цепях. — Говоря о любом греческом художнике, поэте и прозаике, следует задаться вопросом: каковы новые ограничения, которые он налагает на себя, увлекая ими своих современников (так что находятся и подражатели)? Ведь то, что называют находкой (к примеру, в области метрики), — это всегда такие вот наложенные на себя оковы. «Танцевать в цепях», усложняя себе задачу, и создавать на этой почве иллюзию лёгкости — вот фокус, который они хотят нам показать. Уже у Гомера можно увидеть множество традиционных формул и законов эпического повествования, в рамках которых ему приходилось танцевать: но и сам он создал для потомков новые конвенции. То была воспитательная школа греческих поэтов: сначала принять на себя от прежних поэтов многообразные ограничения, а потом изобрести ещё какое-нибудь новое ограничение, наложить его на себя и грациозно преодолеть: так, чтобы все заметили и ограничение, и победу, и восхитились ими.

Интеграция драйвов, самосозидание (СИ Набеги Несвоевременного, 49)

Чего он [Гёте] хотел, так это цельности; он боролся с рознью разума, чувственности, чувства, воли (рознью, которую в ужасающей схоластике проповедовал Кант, антипод Гёте), он дисциплинировал себя в нечто цельное, он создал себя...

9, 11[130] (1881)

Свободный человек — это государство и общество индивидуумов. … Свободнейшему из людей свойственны наибольшее чувство власти над собой, наибольшее знание самого себя, наибольшая упорядоченность в необходимой борьбе между его силами, относительно большая самостоятельность его отдельных сил и относительно ожесточенная внутренняя борьба. Он существо, наиболее раздираемое противоречиями, наиболее изменчивое и живучее — существо с преизбытком желаний, питающее себя, больше всех выделяющее из себя и себя обновляющее.

ВН 290

«Придавать стиль» своему характеру — великое и редкое искусство! В нем упражняется тот, кто, обозрев все силы и слабости, данные ему его природой, включает их затем в свои художественные планы, покуда каждая из них не предстанет самим искусством и разумом, так что и слабость покажется чарующей. Вот тут надо будет прибавить много чего от второй натуры, вон там отсечь кусок первой натуры — оба раза с долгим прилежанием и ежедневными стараниями. Вот здесь припрятана какая-то уродливость, не дающая себя урезать, а там уже она выглядит чем-то возвышенным. … Найдутся сильные, властолюбивые натуры, которые в этой непреложности, в этой связности и законченности, подчиненной собственному закону, будут вкушать самое утонченное наслаждение; страстность их властной воли получит облегчение при виде всякой стилизованной природы, всякой побежденной и служащей природы; даже если им придется сооружать дворцы и разбивать сады, они будут изо всех сил сопротивляться тому, чтобы не дать волю природе. — Напротив, есть слабые, не совладеющие с собой характеры, которые ненавидят связность стиля: они чувствуют, что, если применить к ним самим такую горько-злобную непреложность, это непременно опошлит их под ее гнетом — служа, они становятся рабами, и им ненавистно служение. Такие умы — а они могут быть умами первого ранга — всегда тщатся подлаживать или истолковывать самих себя и свое окружение под свободную природу — выглядеть дикими, произвольными, фантастичными, беспорядочными, внезапными; и, поступая так, они делают хорошо, поскольку только так делают они хорошо самим себе!

Садовник (УЗ 560)

Можно управляться со своими саженцами подобно садовнику и, о чем знают немногие, вытаскивать из почвы зародыши гнева, сострадания, резиньяции, тщеславия с такой же урожайностью и пользой, как овощи с грядки; можно делать это с хорошим или плохим садовничьим вкусом и как бы во французской, английской, голландской или китайской манере, а можно и позволить хозяйничать природе, лишь там и сям кое-что украшая и подправляя, можно, наконец, и, ничего не зная и ни о чем не раздумывая, предоставить своим саженцам самим расти себе на пользу или на вред, соперничая друг с другом, — да и вообще, можно получать удовольствие от такого одичания и даже стремиться к этому удовольствию, если одичание для тебя — еще и необходимость. Все это в наших руках: да только многие ли знают о том, что это в наших руках? Разве большинство людей не верят в себя как в свершившиеся, полностью выросшие факты? Разве и великие философы со своей стороны не скрепили своей печатью этот предрассудок, выдумав учение о неизменности характера?

Несамостоятельность рассудка и оценок. Ранговый порядок оценок

Созидающее Само (ТГЗ, О презирающих тело)

Орудием и игрушкой являются чувство и ум: за ними лежит ещё Само. Само ищет также глазами чувств, оно прислушивается также ушами духа.

Само всегда прислушивается и ищет: оно сравнивает, подчиняет, завоёвывает, разрушает. Оно господствует и является даже господином над Я.

За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит более могущественный повелитель, неведомый мудрец, — он называется Само. В твоём теле он живёт; он и есть твоё тело.

Больше разума в твоём теле, чем в твоей высшей мудрости. И кто знает, к чему нужна твоему телу твоя высшая мудрость?

Твоё Само смеётся над твоим Я и его гордыми скачками. «Что мне эти скачки и полёты мысли? — говорит оно себе. — Окольный путь к моей цели. Я служу помочами для Я и суфлёром его понятий».

Само говорит к Я: «Здесь ощущай боль!» И вот оно страдает и думает о том, как бы больше не страдать, — и для этого именно должно оно думать.

Само говорит к Я: «Здесь чувствуй радость!» И вот оно радуется и думает о том, как бы почаще радоваться, — и для этого именно должно оно думать. …

Созидающее Само создало себе почитание и презрение, оно создало себе радость и горе. Созидающее тело создало себе дух как длань своей воли. …

Оно уже не в силах делать то, чего оно хочет больше всего, — созидать дальше себя. Этого хочет оно больше всего, в этом вся страстность его. …

Ваше Само хочет погибнуть, и потому вы стали презирающими тело! Ибо вы уже больше не в силах созидать дальше себя.

ГМ III.12

Существует только перспективное зрение, только перспективное «познавание»; и чем большему количеству аффектов предоставим мы слово в обсуждении какого-либо предмета, чем больше глаз, различных глаз, сумеем мы мобилизовать для его узрения, тем полнее окажется наше «понятие» об этом предмете, наша «объективность». Устранить же волю вообще, вывести из игры все без исключения аффекты, при условии что нам удалось бы это: как? не значило бы это — кастрировать интеллект?..

ЧСЧ Предисловие

Ты должен был научиться понимать неизбежную несправедливость в каждом за и против, несправедливость, неотъемлемую от жизни, саму жизнь как обусловленную перспективностью и её несправедливостью. Но прежде всего ты должен был воочию убедиться, где несправедливость всегда бывает сильнее: как раз там, где жизнь развита меньше всего, ограниченнее всего, скуднее всего и примитивнее всего — и всё-таки не может не понимать себя в качестве цели и меры вещей, в угоду своему сохранению исподтишка, мелочно и неустанно дробя и ставя под сомнение всё более высокое, более объёмное, более богатое, — ты должен был увидеть проблему иерархии своими глазами, и то, как власть, право и широта перспективы растут друг с другом ввысь.

СИ Мораль как противоестественность, 5

Говоря о ценностях, мы говорим инспирированно, под влиянием оптики жизни — сама жизнь принуждает нас устанавливать ценности, сама жизнь оценивает через нас, когда мы определяем ценности... Отсюда следует, что и та противоестественная мораль, которая понимает Бога как противопонятие и осуждение жизни, есть лишь оценка, производимая жизнью — какой жизнью? каким видом жизни? — Но я уже дал ответ: нисходящей, ослабленной, усталой, обречённой жизнью.

13, 15[2]

Жизнь «восходящая» и жизнь нисходящая: высшие свои потребности и та, и другая пишут для себя на скрижалях ценностей.

13, 11[83]

Задача прясть дальше на веретене жизни всю её цепочку, да так, чтобы нить становилась все крепче и мощней, — вот настоящая задача. Но вы только гляньте, как сердце, душа, добродетель, дух вступают между собой в форменный сговор с тем, чтобы извратить эту принципиальную задачу: словно они являются целью (…) Чем же объективно измеряется ценность? Единственно количеством [Quantum] возросшей и более организованной мощи, тем, что совершается во всем совершающемся, воля к большему...

Количества силы/мощи

Trieb — частный случай «количества силы» (ГМ I.13)

Требовать от силы, чтобы она не проявляла себя как сила, чтобы она не была желанием возобладания, желанием усмирения, желанием господства, жаждою врагов, сопротивлений и триумфов, столь же бессмысленно, как требовать от слабости, чтобы она проявляла себя как сила. Некое количество силы [Quantum Kraft] является таким же количеством побуждения [Quantum Trieb], воли, действования — более того, он и есть не что иное, как само это побуждение, желание, действование, и лишь вследствие языкового обольщения (и застывших в нем коренных заблуждений разума), которое по недоразумению понимает всякое действование как нечто обусловленное действующим, "субъектом", может это представляться иначе. Совершенно так же, как народ отделяет молнию от ее сверкания и принимает последнее за акцию, за действие некоего субъекта, именуемого молнией, так же и народная мораль отделяет силу от проявлений силы, как если бы за сильным наличествовал некий индифферентный субстрат, который был бы волен проявлять либо не проявлять силу.

13, 11[73]

Нет воли как таковой — есть временные соглашения воль^*«Treaty drafts of will»… Meaning unclear; perhaps the point is that the will is not a single entity but more like a constantly shifting federation or alliance of drives. [Willens-Punktationen], которые постоянно то умножают, то теряют свою мощь.

13, 14[79]

«Количества мощи [Machtquanta]. Критика механицизма» (…) Количество мощи [Machtquantum] характеризуется тем воздействием, которое оно оказывает, и тем, которому сопротивляется. (…) Если мы устраним все примысленное, тогда не будет больше никаких вещей, а останутся лишь динамические количества [dynamische Quanta], связанные напряжением со всеми прочими динамическими количествами: чья сущность и состоит в их отношении ко всем другим количествам, в их «действии» на них: воля к власти — не бытие, не становление, но некий пафос — вот элементарнейший факт, из которого только и вытекает какое-либо становление, какое-либо действие (…) Каждый атом воздействует на все бытие в целом, — это невозможно, если бы не излучение воли к власти. Поэтому я называю это количество «волей к власти»: этим выражается характерная черта, которую нельзя мысленно изъять из механического порядка, не устранив в мысли сам этот порядок.

См. [Подборка Воля к власти]

Количество силы и Цель (ВН 360)

Два рода причин, которые смешивают. Это кажется мне одним из наиболее существенных моих шагов и продвижений: я научился отличать причину поступка от причины, вынуждающей поступать так-то и так-то, в этом направлении, с этой целью. Первого рода причина есть некое количество скопившейся силы [Quantum von aufgestauter Kraft], ждущей случая как-нибудь выйти; второй род, напротив, сравнительно с этой силой есть нечто незначительное, большей частью мелкий случай, сообразно с которым то количество “разрешается” теперь по типу отношения спички к пороховой бочке. К этим мелким случаям и спичкам я причисляю все так называемые “цели”, равным образом как и еще более так называемые “жизненные призвания”: в сравнении с чудовищным количеством силы, стремящейся, как было сказано, уйти во что-то, они представляют собою нечто относительно случайное, произвольное, почти безразличное. По обыкновению видят это иначе: именно в цели (надобности, призвании и т.д.) привыкли видеть движущую силу, соответственно древнейшему заблуждению, — но она есть только управляющая сила: при этом смешивают кормчего с паром. И не всегда только кормчего, управляющую силу… Разве “цель”, “надобность” не оказывается достаточно часто лишь благовидным предлогом, добавочным самоослеплением тщеславия, не желающего признаться, что корабль следует течению, в которое он случайно попал? Что он “хочет” туда, поскольку он туда — должен? Что, разумеется, он имеет направление, но уж никак — не кормчего?

См. [Подборка Цель]

Трансфигурация страстей

Возвышение страсти ВН 139

Цвет страстей. Натурам, подобным апостолу Павлу, свойствен «дурной глаз» на страсти; они узнают в них только грязное, искажающее и душераздирающее, — оттого их идеальный порыв сводится к уничтожению страстей. Божественное видится им полностью очищенным от них. Совершенно иначе, чем Павел и иудеи, греки устремляли свой идеальный порыв как раз на страсти, любя, возвышая, золоча и обожествляя их; очевидно, они чувствовали себя в страсти не только счастливее, но также чище и божественнее, чем в других состояниях…

Одухотворение страсти (СИ Мораль как противоестественность, 1)

У всех страстей бывает пора, когда они просто губительны, когда они с тяжеловесностью глупости влекут свою жертву вниз, — и более поздняя, гораздо более поздняя пора, когда они сочетаются брачными узами с духом^*,Geist — ум или дух. В данном отрывке используются оба значения: говорится об «одухотворении» (Vergeistigung), и Geist противопоставляется глупости (Dummheit); то же касается «нищих духом», Armen des Geistes («слабых умом»). «одухотворяются». Некогда из-за глупости, заключающейся в страсти, объявили войну самой страсти (…) Уничтожать страсти и вожделения только для того, чтобы предотвратить их глупость и неприятные последствия этой глупости, кажется нам нынче в свою очередь только острой формой глупости. Мы уже не превозносим тех зубных врачей, которые вырывают зубы, чтобы они больше не болели... С другой стороны, будет справедливым признать, что на той почве, из которой выросло христианство, понятие «одухотворение страсти» (Vergeistigung der Passion) родиться никак не могло. Как известно, первая церковь боролась против «интеллигентных» на благо «нищих духом» — с чего бы ждать от неё интеллектуальной (intelligenten) войны со страстью? — Церковь устраивает против страсти во всех смыслах резню: её практика, её «лечение» есть кастрация. Она никогда не спрашивает: «как одухотворить, украсить, обожествить вожделение?» — она во все времена ставила дисциплинирующий акцент на искоренении (чувственности, гордости, властолюбия, алчности, мстительности). — Но подрывать корень страстей значит подрывать корень жизни: практика церкви враждебна жизни...

СИ Мораль как противоестественность, 3

Одухотворение чувственности называется любовью: оно является великой победой над христианством. Другая победа — это наше одухотворение вражды. Оно состоит в глубоком понимании ценности иметь врагов … Не иначе относимся мы и к «внутреннему врагу»: и тут мы одухотворили вражду, и тут постигли её ценность. Являешься плодовитым лишь в силу того, что богат контрастами; остаёшься молодым лишь при условии, что душа не обмякает, не жаждет мира... Ничто не стало нам более чуждым, чем эта прежняя желанность, желанность «мира в душе», христианская желанность … Отказываясь от войны, отказываешься от великой жизни…

Утончение инстинкта 9, 11[124]

Становясь интеллектуальным, инстинкт обретает новое имя, новую привлекательность и новую оценку. Он зачастую противопоставляется инстинкту на прежнем этапе развития, как будто он его противоречие (к примеру, жестокость). Некоторые инстинкты, например половой инстинкт, поддаются значительному утончению (Verfeinerung) посредством интеллекта (любовь к людям, почитание Марии и святых, художественное вдохновение; Платон полагает, что любовь к познанию и философия суть сублимированный половой инстинкт) — рядом с ними остается их старое, прямое воздействие.

Трансфигурация чувственности ГМ III.8

Отнюдь не исключается возможность, что своеобразная сладость и полнота, свойственные эстетическому состоянию, могли бы проистекать как раз из ингредиента «чувственности» (как проистекает из того же источника «идеализм», свойственный девушкам на выданье), — что, стало быть, с наступлением эстетического состояния чувственность не упраздняется, как полагал Шопенгауэр, а лишь трансфигурируется и не осознается уже как половое раздражение.

12, 9[8]

Вместо «теории познания» — перспективное учение об аффектах (включающее иерархию аффектов). Трансфигурированные аффекты: их более высокий порядок, их «духовность» (Geistigkeit).

13, 14[200]

[О законах Ману] Они исходят из того, чтобы сделать человека достойным почитания в его собственных глазах: им надо трансфигурировать даже самое естественное, производя чувство в священный обряд и долг.

Философия как искусство трансфигурации (ВН Предисловие, 3)

Философ, прошедший и все еще проходящий сквозь множество здоровий, прошел сквозь столько же философий: он и не может поступать иначе, как всякий раз перелагая свое состояние в духовнейшую форму и даль, — это искусство трансфигурации и есть собственно философия. Мы, философы, не вольны проводить черту между душой и телом, как это делает народ, еще менее вольны мы проводить черту между душой и духом. Мы не какие-нибудь мыслящие лягушки, не объективирующие и регистрирующие аппараты с холодно установленными потрохами, — мы должны непрестанно рожать наши мысли из нашей боли и по-матерински придавать им все, что в нас есть: кровь, сердце, огонь, веселость, страсть, муку, совесть, судьбу, рок. Жить — значит для нас постоянно превращать все, что нас составляет, в свет и пламя, а также все, с чем мы соприкасаемся, — мы и не можем иначе. (…) Только великое страдание, то долгое, медленное страдание, которое делает свое дело, никуда не торопясь, в котором нас сжигают как бы на сырых дровах, вынуждает нас, философов, прогрузиться в нашу последнюю глубину (…) Я сомневаюсь, чтобы такое страдание «улучшало», но я знаю, что оно углубляет нас. (…) Эти греки были поверхностными — из глубины!..

Углубление жестокости (ПТСДЗ 229)

Почти всё, что мы называем «высшей культурой», покоится на одухотворении и углублении (Vergeistigung und Vertiefung) жестокости — таково моё положение; «дикий зверь», о котором шла речь, вовсе не умерщвлён, он живёт, он процветает, он только обожествился. То, что составляет мучительную сладость трагедии, есть жестокость; то, что приятно действует в так называемом трагическом сострадании, в сущности даже во всём возвышенном, до самых высших и нежнейших содроганий метафизики, получает свою сладость исключительно от примеси жестокости.

Овнутрение человека (ГМ II.16)

Все инстинкты, не разряжающиеся вовне, обращаются вовнутрь — я называю это «овнутрением» человека (Verinnerlichung des Menschen): так именно начинает в человеке расти то, что позднее назовут его «душою». Весь внутренний мир, поначалу столь тонкий, что, как бы зажатый меж двух шкур, разошелся и распоролся вглубь, вширь и ввысь в той мере, в какой сдерживалась разрядка человека вовне.

«Вложил свою высшую цель этим страстям в сердце» (ТГЗ: О радостях и страстях)

Некогда были у тебя страсти, и ты называл их злыми. А теперь у тебя только твои добродетели: они выросли из твоих страстей.

Ты вложил свою высшую цель этим страстям в сердце: и вот они стали твоими добродетелями и твоими радостями.

И если б ты был из рода вспыльчивых, или из рода сластолюбцев, или изуверов, или людей мстительных:

Всё-таки в конце концов твои страсти обратились бы в добродетели и все твои демоны — в ангелов.

Некогда были дикие псы в погребах твоих, но в конце концов обратились они в птиц и прелестных певуний.

Из своих ядов сварил ты себе бальзам свой; ты доил корову — скорбь свою, — теперь ты пьёшь сладкое молоко её вымени.

И отныне ничего злого не вырастает из тебя, кроме зла, которое вырастает из борьбы твоих добродетелей.

Заратустра: Жизнь-Воля-Само и Творение выше себя

Предисловие Заратустры

Нужно ещё иметь в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду.

О трёх превращениях

Но скажите, братья мои, что может сделать ребёнок, чего не мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать ещё ребёнком? Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения.

О презирающих тело

То, чего оно [Само] хочет больше всего, — созидать дальше себя. Этого хочет оно больше всего, в этом вся страстность его.

О тысяче и одной цели

Скажите мне, братья мои: что считается у нас худым и наихудшим? Не есть ли это вырождение? — И мы угадываем всегда вырождение там, где нет дарящей души. Вверх идёт наш путь, от рода к другому роду, более высокому. Но ужасом является для нас вырождающееся чувство, которое говорит: «всё для меня».

О пути созидающего

Я люблю того, кто хочет созидать дальше самого себя и так погибает.

О тарантулах

Все имена ценностей, всё должно быть оружием и кричащим символом и указывать, что жизнь должна всегда сызнова преодолевать самое себя! Ввысь хочет она воздвигаться с помощью столбов и ступеней, сама жизнь: дальние горизонты хочет она изведать и смотреть на блаженные красоты, — для этого ей нужна высота! И так как ей нужна высота, то ей нужны ступени и противоречия ступеней и поднимающихся по ним! Подниматься хочет жизнь и, поднимаясь, преодолевать себя.

Предисловие Заратустры

Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что следует преодолеть. Что сделали вы, чтобы преодолеть его?

Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?

Что такое обезьяна для человека? Смех или жгучий стыд. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: смехом или жгучим стыдом.

Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас ещё осталось от червя. Некогда были вы обезьяной, и даже теперь ещё человек большая обезьяна, чем иная из обезьян.

[…] Поистине, человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он — это море, где может потонуть ваше великое презрение.

[…] Но где же та молния, что лизнёт вас своим языком? Где то безумие, что надо бы привить вам?

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он — эта молния, он — это безумие!