Нигилизм и его противоположность: апостолы «возвращения».
Я пишу для ещё не существующего человеческого вида: для «господ земли».
В каждый миг начинается бытие; около каждого «здесь» катится шар «там». Центр повсюду. Изогнут путь вечности.
То, чего оно хочет больше всего, — созидать дальше себя. Этого хочет оно больше всего, в этом вся страстность его.
Самые тихие слова — те, что приносят бурю. Мысли, приходящие на голубиных лапках, управляют миром.
Научить человека смотреть на будущность человека как на нечто зависящее от человеческой воли…
Между нами говоря, я прямо-таки в ужасающем смысле человек глубины; и без этой подземной работы я больше не выношу жизни.
Бессмысленность страдания, а не страдание, — вот что было проклятием, тяготевшим до сих пор над человечеством.
Остережёмся говорить, что смерть противопоставлена жизни. Живущее есть лишь род мёртвого, и притом весьма редкий род.
Лёгких ног; остроумия, огня, грации; великой логики; танца звёзд; озорной духовности; зарниц юга; гладкого моря — совершенства…
Из моего первого периода выглядывает ухмыляющаяся физиономия иезуитства — сознательная иллюзия и ее насильственное внедрение в качестве основания культуры....
Ведь тот, кто не имеет двух третей своего дня для себя, — это раб…
«Во все бездны несу я своё благословляющее Да»... Но это и есть понятие Диониса.
Серое небо абстракции как бы бороздят молнии; свет достаточно силён для всего филигранного в вещах; великие проблемы близки к постижению; мир, озираемый как бы с горы...
Мы тоже верим в добродетель: но это добродетель в ренессансном стиле, virtù, добродетель без примеси моралина.
Не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади, ни во веки веков. Не только переносить необходимость, тем более не скрывать её, но любить её...
Почти всякий мой контакт с людьми сопровождался невольной комичностью, ибо они напоминали мне животных...
Жизнь является условием познания. Заблуждения — условие жизни, и притом заблуждения глубочайшие.
Почему бежал Заратустра от человека и зверя? Почему он оттолкнулся от всякой тверди?
Такой символист par excellence стоит вне всякой религии, всей истории, всей естественной науки, всей психологии, всех книг, всего искусства…
Борьба с тысячелетним церковным гнётом породила в Европе роскошное напряжение духа, какого ещё не было на земле…
Они разумеют, в итоге, под аскетическим идеалом весёлый аскетизм обожествленного и оперившегося зверька, который больше парит над жизнью, чем почиет на ней...
Всё осознаваемое уже тем самым делается плоским, скудным, поверхностным, относительно глупым, знаком, стадным сигналом…