Нигилизм
Я совершенный нигилист
13, 11[411]
Тот, кто берёт здесь слово, напротив, только и занят был тем, чтобы опомниться: как философ и инстинктивный отшельник, находивший свою выгоду в жизни на отшибе, в выжидании, промедлении, отставании; как дух взвешивающий и испробующий, уже имевший честь заблудиться в каждом из лабиринтов будущего; как дух прорицающей птицы, оглядывающейся назад, когда говорит о грядущем; как первый законченный нигилист Европы, но до конца проживший в себе этот самый нигилизм — оставивший его позади, ниже, вне себя самого (…)
Почему появление нигилизма отныне неизбежно? Потому что наши прежние, бывшие доселе в ходу ценности — вот что делает в нём свой последний вывод; потому что нигилизм есть до конца додуманная логика всех наших великих ценностей и идеалов, — потому что надо сначала пережить нигилизм, чтобы докопаться, в чём же была ценность сих «ценностей»…
12, 7[8]
Я — тот, в ком эта проблема осознала себя.
12, 9[123]
Человек запоздало обретает мужество признать то, что он доподлинно знает. Что доселе я был закоренелым нигилистом — в этом я признался себе лишь недавно: энергия и безоглядность, с какими, будучи нигилистом, я шёл вперед, сбивали меня с толку относительно этого кардинального факта. Когда движешься навстречу цели, кажется невероятным, что наш символ веры — «бесцельность как таковая».
13, 15[13]
Моё сочинение обращено против всех естественных типов декаданса: я в самом полном объёме изучил феномены нигилизма.
То есть прирождённый разрушитель
12, 10[42]
Главное положение. В какой мере законченный нигилизм — это неизбежное следствие прежних идеалов … Попытки уйти от нигилизма, не переоценивая тех ценностей: они вызывают к жизни противоположное, обостряют проблему.
Активный нигилизм
12, 5[71]
Страданий не стало больше, напротив! Бог, мораль, смирение были целебными средствами в бедствиях ужасающей глубины, активный нигилизм же появляется при куда более благоприятных обстоятельствах. Уже то, что мораль ощущается как преодолённая, предполагает изрядную степень духовной культуры, а та, в свою очередь, — относительное благополучие.
12, 9[35]
Нигилизм — признак усиливающейся власти ума: это нигилизм активный.
Его можно понимать как признак силы: энергия ума может возрасти до такой степени, что прежние цели («убеждения», догматы веры) становятся несоизмеримы с нею
— ведь вера в общих чертах выражает принудительность условий существования, подчинение авторитету отношений, среди которых живое существо процветает, растет, приобретает власть...
С другой стороны, это — признак силы, не достаточной, чтобы продуктивно установить-таки для себя новую цель, новое предназначение, новую веру.
Максимума своей соотносительной силы он достигает в виде насилия, разрушения: в виде активного нигилизма. Его противоположность — нигилизм утомленный, прекративший свои атаки: и самая известная его форма — буддизм; это нигилизм пассивный.
Нигилизм представляет собою некое патологическое промежуточное состояние (патологично тут это чудовищное обобщение — вывод об отсутствии смысла вообще): все равно, потому ли, что продуктивные силы ещё не достаточны, потому ли, что декаданс медлит, так и не найдя, чем себе помочь.
Так говорил Заратустра
Посмотри на добрых и праведных! Кого ненавидят они больше всего? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника — но это и есть созидающий.
Посмотри на верующих всякой веры! Кого ненавидят они больше всего? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника — но это и есть созидающий.
(…) Ибо добрые — не могут созидать: они всегда начало конца —
— они распинают того, кто пишет новые ценности на новых скрижалях, они приносят себе в жертву будущее, — они распинают всё человеческое будущее!
12, 10[22–23]
Фактически любой сильный рост влечет за собою и чудовищное дробление и гибель отвалившегося: страдание, симптомы упадка присущи временам неимоверного продвижения вперед. Любое плодотворное и мощное движение человечества вызывало заодно и какое-нибудь нигилистическое движение. Иной раз предзнаменованием резкого и судьбоносного роста, перехода в новые условия существования бывало то, что на свет появлялась самая крайняя форма пессимизма — подлинный нигилизм. Вот что я понял.
(…) Неоднозначный характер нашего современного мира, — одни и те же симптомы могут указывать и на упадок, и на силу. А признаки силы, достигнутой зрелости, могут быть ошибочно восприняты как слабость из-за традиционной (отсталой) чувственной оценки. Одни словом, чувство, как ощущение ценности, не соответствует высоте времени.
12, 7[54]
Весь идеализм прежнего человечества вот-вот обратится в нигилизм — веру в абсолютное отсутствие ценности, то есть в бессмысленность...
Уничтожение идеалов, новая пустошь, новые искусства, чтобы выдержать все это нам, амфибиям.
Условия: отвага, терпение, никакой «ностальгии», но и никакого пыла нестись вперёд
11, 26[335]
Английская мелочность духа сегодня величайшая опасность на земле. Я вижу больше тяги к величию в чувствах русских нигилистов, нежели в чувствах английских утилитаристов.
Ценность разрушения
11, 36[16]
Будь на то моя воля, сейчас было бы самое время объявить войну европейской морали и всему, что на ней произросло. Нужно разрушить до основания это временное устройство, сложившееся у европейских народов и государств. Христианско-демократический образ мыслей благоприятствует росту стадного животного, умалению человека, он ослабляет могучие движущие силы (зло), он ненавидит принуждение, жесткую дисциплину, великую ответственность, великий риск. Наиболее посредственные пользуются этим и устанавливают свои масштабы ценностей.
12, 5[71]
Ценность такого кризиса в том, что он очищает, что он сгоняет родственные элементы вместе и принуждает их губить друг друга, что он приводит людей противоположных взглядов к общим задачам, даже среди них выявляя слабейших и нерешительных, он даёт толчок к установлению рангового порядка на основании силы, с точки зрения здоровья, определяя повелителей как повелителей и повинующихся как повинующихся. Разумеется, в стороне от всех существующих общественных порядков.
11, 35[82]
Пессимистический образ мышления и учение, экстатический нигилизм в известных условиях могут непременно понадобиться именно философу — как мощное давление и молот, которым он уничтожит и уберет с пути вырождающиеся и умирающие расы, <чтобы> проложить путь новому жизненному порядку и внушить тягу к гибели всему, что вырождается и отмирает.
11, 34[204]
Кто претендует в высоком смысле слова на роль созидающего, должен брать на себя и роль разрушителя и при необходимости проповедовать разрушительные идеи. Поэтому я приветствую христианство и буддизм, обе самые распространенные существующие формы нынешнего отрицания мира, и, чтобы нанести смертельный удар вырождающимся и отмирающим расам, например индусам и нынешним европейцам, я сам взял бы под защиту изобретение ещё более строгой, поистине нигилистической религии или метафизики.
11, 25[290]
Век опытов.
Я ставлю великий опыт: кто способен выдержать мысль о вечном возвращении? — Кого можно уничтожить фразой «не существует никакого спасения», те должны вымереть. Я хочу войн, в которых те, у кого есть смелость жить, изгонят остальных; этот вопрос должен снять все оковы и изгнать уставших от жизни…
«Божественный образ мышления»
9, 12[57]
Насколько любой ясный кругозор выглядит как нигилизм.
12, 9[39]
Ценности и их изменение — тο и другое соотносится с приростом власти того, кто их полагает
Степень неверия, свойственного допустимой «свободе мысли», как выражение прироста власти
«Нигилизм» как идеал высочайшей мощи духа, преизбытка жизни: наполовину разрушительный, наполовину иронический
12, 9[41]
Что такое вера? Как она возникает? Любая вера — это принятие чего-то за истину.
Самою крайней формой нигилизма было бы вот что: что любая вера, любое принятие за истину ложны с неизбежностью — поскольку мира истинного вообще не бывает. Стало быть: некая образованная перспективою видимость, коренящаяся в нас (поскольку мы постоянно нуждаемся в мире суженном, сокращенном, упрощенном)
— что меру нашей силы составляет то, насколько мы в состоянии признаться себе в этой видимости, в неизбежности лжи, но от этого отнюдь не погибнуть.
Поэтому нигилизм, будучи отрицанием некоего истинного мира, некоего бытия, мог бы стать божественным образом мышления: ———
13, 16[30]
Для воина познания, всегда находящегося в борьбе с безобразными истинами, вера в то, что истины вообще не бывает, — это добрая ванна и отрада для уставших членов. Нигилизм — это наша разновидность праздности...
13, 16[32, 51]
Такая экспериментальная философия, какою я живу, в виде попытки предвосхищает даже возможности принципиального нигилизма: но это вовсе не означает, что она остановилась на Нет, на отрицании, на воле к отрицанию. Наоборот, ей нужно прорваться сквозь толщу противоположного — к дионисийскому приятию мира, как он есть, без изъятий, исключений и отбора, — ей нужно вечное круговращение, <круговращение> тех же вещей, того же смысла и бессмыслицы проблем. Высшее состояние, какого может достичь философ, — относиться к бытию дионисийски: я выражаю это формулой amor fati...
(…) Нигилизм и его противоположность: апостолы «возвращения»
Нигилизм как бесцельность
12, 7[61]
Что означает нигилизм? «Бесцельность» (Ziellosigkeit)
12, 9[35]
Нигилизм: никакой цели нет; нет никакого ответа на вопрос: «зачем?»; что означает нигилизм? — что высшие ценности обесцениваются.
К генеалогии морали III.28
Если закрыть глаза на аскетический идеал, то человек, животное человек не имело до сих пор никакого смысла. Его существование на земле было лишено цели; «к чему вообще человек?» — представало вопросом, на который нет ответа... Не само страдание было его проблемой, а отсутствие ответа на вопиющий вопрос: «к чему страдать?» Человек, наиболее отважное и наиболее выносливое животное, не отрицает страдания как такового; он желает его, он даже взыскует его, при условии что ему указуют на какой-либо смысл его, какое-либо ради страдания. Бессмысленность страдания, а не страдание, — вот что было проклятием, тяготевшим до сих пор над человечеством.
11, 39[15]
Не пессимизм (форма гедонизма) есть великая опасность, не соизмерение удовольствия и неудовольствия, не то, что человеческая жизнь несет с собой, вероятно, избыток неприятных чувств, — а бессмысленность всего происходящего! (…) Cамый большой страх вызывает то, что мир не имеет больше смысла.
13, 13[3]
К истории европейского нигилизма. (Превратное понимание пессимизма. чего не хватает? По существу: не хватает смысла)
12, 2[100]
Самая большая опасность: всё бессмысленно.
Весёлая наука, 357
Шопенгауэр, как философ, был первым сознавшимся и непреклонным атеистом, какой только был у нас, немцев: его вражда к Гегелю имела здесь свою скрытую причину. Небожественность бытия считалась им чем-то данным, непосредственным, непререкаемым; он всякий раз терял свою рассудительность философа и впадал в гнев, когда замечал в ком-либо колебания и изворотливость в этом пункте. (…)
Отталкивая от себя таким образом христианскую интерпретацию и осуждая её «смысл» как фабрикацию фальшивых монет, мы тотчас же со страшной силой сталкиваемся с шопенгауэровским вопросом: имеет ли существование вообще смысл? — вопрос, который нуждается в двух-трех столетиях, чтобы быть полностью и во всей глубине услышанным … был ли пессимизм Шопенгауэра, его объятый ужасом взгляд на обезбоженный, глупый, слепой, свихнувшийся и подозрительный мир, его честный ужас… не только исключительным случаем среди немцев, но и немецким событием…
Критика цели
13, 11[97]
Философский нигилист убежден, что мировой процесс бессмыслен и тщетен; а ведь никакого бессмысленного и тщетного бытия не должно быть. Но откуда это: не должно быть? Откуда берется этот «смысл»? эта мерка? (…)
Ведь дело тут сводится к следующей нелепой оценке: характер существования должен доставлять философу удовольствие, иначе это неправильное бытие...
Однако легко понять, что довольство и страдание в общем процессе могут иметь лишь смысл средств, не более: к тому же остается ещё спросить, а можем ли мы вообще раскрывать «смысл» и «цель», не является ли вопрос о бессмысленности и её противоположности для нас попросту неразрешимым. —
13, 11[99]
Критика нигилизма
Нигилизм как психологическое состояние должен наступать, во-первых, в результате поисков во всём происходящем «смысла», которого там нет: так что ищущий в конечном счете падает духом. Нигилизм тогда есть осознание долгой растраты силы, мука «тщетности», неуверенность, невозможность хоть как-то оправиться, чем-то утешиться — стыд перед самим собой, точно слишком долго обманывал самого себя...
А вот чем мог бы этот смысл обернуться: «исполнением» некоего высшего нравственного канона во всем происходящем, нравственным миропорядком; или приростом любви и гармонии в связях живых существ; или приближением к состоянию всеобщего счастья; или даже путем к всеобщему состоянию Ничто — цель всегда остается и смыслом. Общее для всех этих представлений: нечто достигается благодаря подобному процессу, — и вот теперь мы понимаем, что становление ни к чему не приходит, что ничего им не достигается... Отсюда разочарование в мнимой цели становления как причина нигилизма: разочарование в отношении какой-то совершенно определенной цели либо в принципе осознание несостоятельности всех прежних гипотез о целях, затрагивающих всё «мировое развитие» (— человек уже не сотрудник, тем паче не средоточие становления)
12, 7[1]
Издревле мы вкладывали ценность поступка, человеческого характера, жизни в преднамеренность, в цель, ради которой действовали (…) Мы, кажется, все больше осознаем всю неумышленность и бесцельность происходящего. Тем самым, очевидно, готовится некое всеобщее обесценивание: «Смысла нет ни в чем» — эта меланхолическая сентенция звучит как «Всякий смысл заключен в преднамеренности, а если, скажем, никакой преднамеренности нету и в помине, то в помине нету и никакого смысла».
Тот, кто придерживался такой оценки, был вынужден перемещать ценность жизни в какую-то «жизнь после смерти»; или же — в поступательное развитие идей, либо человечества, либо народа, либо чего-то сверхчеловеческого; тут, однако, он попадал в целевой progressus in infinitum, а в конце концов ощущал потребность обеспечить себе какое-нибудь место в «мировом процессе» (с тою, надо думать, дисдемонистическои перспективой, что этот процесс идет в небытие).
А нужно, напротив того, подвергнуть понятие «цели» строжайшей критике: надо осознать, что поступок никогда не бывает обусловлен какою-нибудь целью; что цель и средство — способ истолкования, при котором подчеркиваются и выделяются определенные моменты происходящего, а делается это в ущерб другим, и притом их подавляющему большинству; что всякий раз, когда поступок совершается с определенной целью, происходит что-то коренным образом другое; что в отношении любого целесообразного поступка дело обстоит так же, как и с мнимою целесообразностью жара, излучаемого солнцем: расточается неимоверная масса, а «смысл» и «цель» имеет какая-то исчезающе малая её часть; что «цель» с её «средствами» — обозначение чудовищно неопределенное: оно, конечно, может командовать в качестве предписания, в качестве «воли» (…) чтобы получить право приписывать единственно известной нам «цели» роль «причины поступка»: но, в сущности, у нас такого права нет. (…)
И, наконец, почему бы «цели» не быть побочным явлением в ряду метаморфоз действующих сил, вызывающих целесообразный поступок, — каким-то предначертанным в сознании бледным символом, служащим нам для ориентации в происходящем, служащим даже в качестве симптома процесса, а не его причины? Но тем самым мы подвергли критике саму волю: разве не заблуждение считать причиною то, что внезапно осознается нами как волевой акт? Разве все явления сознания — не всего лишь результирующие явления, последние звенья цепи, в своей последовательности, развертывающейся в пределах единого поля сознания, обусловливающих друг друга, однако, мнимо? Это ведь, вполне возможно, иллюзия.
Создавать цели
12, 2[109]
«Бессмысленность происходящего»: вера в это — следствие уразумения неправильности прежних интерпретаций, обобщение уныния и немощи — не необходимая вера.
Как неучтив человек: где не видит смысла, давай его отрицать!
12, 6[9]
Если нет во всей истории человеческих судеб никакой цели, нам надо вложить туда какую-нибудь цель: ведь, допустим, нам нужна какая-то цель, а с другой стороны, мы поняли иллюзорность некой имманентной цели и конечной точки пути. А цели нам нужны потому, что нам нужна воля, образующая наш хребет. «Воля» как возмещение ущерба за «веру», то есть за представление о том, что есть некая божья воля, воля того, кто собирается с нами что-то сделать...
13, 11[104]
Если ясно представляешь себе «почему?» своей жизни, то легко смиряешься с её «как?». (…) первый признак неверия в «почему?», в цель и смысл, это нехватка воли (…)
Уметь поставить себе цель ———
12, 6[15]
He искать смысла в вещах — а вкладывать его туда!
Обходиться без целей
12, 10[138]
В качестве цели была превратно понята разновидность средства: а жизнь и рост её власти, напротив, принижены до степени средства.
Если нам нужно было установить какую-то достаточно далекую цель жизни, то она не могла бы совпадать ни с одной категорией сознательной жизни; скорее уж, она должна была бы ещё объявить любую из них своим средством...
13, 11[6]
Тот погибнет, кто на причины оглядывается.
12, 9[60]
Насколько кто-то может обойтись без смысла в вещах, насколько выдерживает жизнь в бессмысленном мире — это и есть мерило силы воли: ведь сам человек организует лишь малую часть этого мира.
13, 11[82]
Смысл становления в каждое мгновение должен быть полным, достигнутым, завершенным.
12, 9[60]
Промежуточный период нигилизма — когда сил перевернуть ценности и обожествить, оправдать становление, видимый мир в качестве единственного, ещё не хватает.
Нигилизм и ценности (Werthlosigkeit)
13, 11[119]
Я пишу о том, что наступает: надвигается нигилизм (…) Я не хвалю здесь, я не порицаю само то, что он наступает: по-моему, налицо один из величайших кризисов, момент глубочайшего опамятования человека: сможет ли он от него оправиться, сможет ли совладать с кризисом — вопрос его силы.
Современный человек пробы ради верит то в одну, то в другую ценность, и снова её бросает: круг отживших, брошенных ценностей становится всё полней; всё сильней ощущается ценностное зияние и нищета; движение это неудержимо — хоть и была предпринята попытка замедления с большим размахом —
Наконец, он решается на критику ценностей вообще; он узнаёт их происхождение; узнаёт достаточно, чтоб не верить ни в одну из них (…)
То, что я расскажу, — история двух следующих столетий...
13, 11[100]
Высшие ценности, в служении которым надлежало жить человеку, особенно когда они помыкали им самым тяжким и разорительным образом, — эти социальные ценности, с целью усиления их тона, будто бы речь шла о командах, отдаваемых Богом, некогда были возведены над человеком и названы «реальностью», «истинным» миром, надеждой и миром грядущим. Теперь, когда выясняется убогое происхождение этих ценностей, вселенная кажется нам, как следствие, обесцененной, утратившей «смысл»... но это лишь промежуточное состояние.
12, 2[127]
Ошибочно считать, что причина этого нигилизма кроется в «социальных бедах», «физиологическом вырождении», или, тем более, в разложении. Они, конечно, допускают совершенно различные толкования. Но нигилизм кроется в одном-единственном, определенном толковании — в христианско-моральном.
13, 22[24]
Нигилизм как неизбежное следствие христианства, морали и философского понятия истины
12, 5[71]
Среди сил, которые взрастила мораль, была правдивость: она-то наконец и обращается против морали, обнаруживает её телеологию, её заинтересованный взгляд, — и осознание этой давно укоренённой, почти неизбывной лживости действует отныне как стимулирующее средство. Стимулирующее нигилизм. Теперь мы видим у себя потребности, которые долго взращивала моральная интерпретация, — мы видим их неистинность. А это ведь то, на чём, казалось, держится вся ценность, ради чего мы вообще терпим жизнь. Этот антагонизм — не ценить того, что нам известно в действительности, и более не сметь ценить того, что мы могли бы прилгать — порождает процесс распада. (…)
Радикальные точки зрения сменяются не умеренными, а снова радикальными, только перевёрнутыми. Когда вера в Бога и естественный моральный порядок более невозможны, вера в абсолютную имморальность природы, в бесцельность и бессмысленность выступает как психологически необходимый аффект. Нигилизм появляется теперь не потому, что отвращение к бытию стало больше, чем раньше, а потому, что возникло сомнение в «осмысленности» зла, да и самого бытия. Одна интерпретация погибла; но поскольку она считалась той самой интерпретацией, кажется, будто в бытии нет вообще никакого смысла, будто всё напрасно. (…)
Итак, мораль защищала от отчаяния и прыжка в ничто жизнь тех людей и сословий, которые терпели насилие и были угнетены (…) Мораль предохраняла обойдённых жизнью от нигилизма, признавая за каждым бесконечную ценность, метафизическую ценность, и встраивала в некоторый порядок, который не совпадал с ранговым порядком мирской власти: она учила покорности, смирению и т.д. Допустим, что вера в эту мораль исчезнет — тогда обездоленные лишатся своего утешения — и погибнут. (…) А именно, они будут сами инстинктивно направлять себя к гибели, в рамках отбора всего того, чему надлежит разрушиться … Воля к разрушению как частный случай ещё более глубокого инстинкта — инстинкта саморазрушения, воли к ничто. (…) Поражённый таким проклятием уже не испугается никакого поступка: не пассивно угасать, нет! но заставить угаснуть всё сущее, настолько бессмысленное и бесцельное.
Вера в мировое единство (13, 11[99])
Нигилизм как психологическое состояние наступает… когда во всём происходящем и за всем происходящим предполагают цельность, систематизацию, даже организацию: так что жаждущая изумления и преклонения душа может упиваться целостным представлением какой-то высшей формы господства и управления (— если это душа логика, то для примирения со вселенной ей довольно уже одной только абсолютной последовательности и диалектики природы...). Род единства, некоторая форма «монизма»: и вследствие этой веры человек проникается глубоким ощущением сопричастности и зависимости от бесконечно превосходящего его целого, служит модусом Божества. «Благо всеобщего требует самоотдачи единичного»... но вглядись — нет никакого такого всеобщего! В сущности, человек утратил веру в свою ценность, раз через него не действует бесконечно ценное целое: иными словами, он измыслил такое целое, чтобы суметь уверовать в собственную ценность.
Вера в универсальный сенсорий (12, 10[138])
В отношении неимоверного многообразия взаимной поддержки и взаимной вражды, каковою является общая жизнь всякого организма, мир его сознания, состоящий из эмоций, намерений, почитаний, — это лишь малый фрагмент. У нас нет никакого права считать этот фрагмент, сознание — целью, назначением целостного феномена жизни: очевидно, что этот рост сознательности — лишь ещё одно средство в развитии и расширении власти жизни.
Поэтому полагать наслаждение, или духовность, или нравственность, или ещё какую деталь сферы сознания в качестве высшей ценности, а то даже и оправдывать исходя из них «мир», было бы наивно. Это моё главное возражение против всяческих философско-морализирующих космо- и теодицей, против всех этих «целей» и высших ценностей прежней философии и религиозной философии. (…)
Основная ошибка тут неизменно в том, что сознательность мы полагаем в качестве мерила, в качестве наиболее ценного состояния жизни, а не в качестве орудия и одной из сторон совокупной жизни: короче говоря, направляем взгляд в ошибочную перспективу a parte ad totum. По этой-то причине все философы инстинктивно и стремятся вообразить какое-то универсальное сознание, сознательную совокупную жизнь и воление всего того, что происходит, — «духа», «Бога».
Им, однако, надо сказать, что именно таким образом они существование превращают в чудовище; и что «Бог» и универсальный сенсорий непременно будут тем самым, ради чего придется осудить существование... И как раз устранив такое целе- и средствополагающее универсальное сознание, мы получаем огромное облегчение — тем самым мы больше не чувствуем, что вынуждены быть пессимистами... Самым серьезным нашим возражением против существования было бытие Бога...
Вера в категории разума (13, 11[99])
Как только человек догадывается, что тот мир состряпан только ради психологических потребностей и что он не имеет на то совершенно никакого права, тут же возникает последняя форма нигилизма, включающая неверие в метафизический мир — запрещающая себе веру в истинный мир. С этой позиции реальность становления допускается как единственная реальность, человек запрещает себе любого рода вылазки в миры иные, к ложным божествам — но не выносит и этого мира, который уже не отвергнуть...
— Что, по сути дела, произошло? Было достигнуто ощущение обесцененности, как только стало ясно, что совокупный характер существования не может истолковываться ни понятием «цели», ни понятием «единства», ни понятием «истины». (…)
Что, если мы попытаемся отказать им в доверии? Удастся нам обесценить эти три категории — тогда доказательство их неприложимости ко вселенной уже не будет основанием для обесценивания самой вселенной.
Вывод: вера в категории разума есть причина нигилизма — мы сравнивали ценность мира с категориями, которые относятся к чисто вымышленному миру.
Заключительный вывод: все ценности, которыми до сих пор мы сначала пытались сделать мир ценным для нас и под конец тем самым и обесценили, когда они оказались неприменимы, — все эти ценности, при психологической ревизии, представляются результатами определенных перспектив их полезности для поддержания и усиления человеческих формаций господства: они лишь ложно спроецированы в саму сущность вещей. По-прежнему в ответе за это — гиперболическая наивность человека, объявляющего себя смыслом и мерой ценности вещей...
12, 9[35]
Что не бывает никакой истины, никакого абсолютного характера вещей, никакой «вещи самой по себе»
— это уже точно нигилизм, да ещё в самом крайнем проявлении. Он видит ценность вещей как раз в том, что этой ценности не соответствует и не соответствовала никакая реальность, что <она —> лишь симптом силы того, кто её устанавливает, упрощение в интересах жизни
Новые ценности
13, 11[411]
Ибо зачем обманываться в смысле названия, желанного этому евангелию будущего! «Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей» — данной формулой заявлено о встречном движении, что касается принципа и задачи: о движении, которое когда-то в будущем сменит означенный законченный нигилизм, но для которого последний служит предпосылкой — логически и психологически, — которое только и может возникнуть после него и из него. (…) Нам ещё пригодятся новые ценности...
13, 11[83]
Задача прясть дальше на веретене жизни всю её цепочку, да так, чтобы нить становилась все крепче и мощней, — вот настоящая задача. Но вы только гляньте, как сердце, душа, добродетель, дух вступают между собой в форменный сговор с тем, чтобы извратить эту принципиальную задачу: словно они являются целью (…)
Чем же объективно измеряется ценность? Единственно количеством более или менее усиленной и организованной власти, тем, что происходит во всем происходящем, воля к большему...
Человеческое, слишком человеческое: Предисловие
Ты должен был научиться понимать неизбежную несправедливость в каждом за и против, несправедливость, неотъемлемую от жизни, саму жизнь как обусловленную перспективностью и её несправедливостью. Но прежде всего ты должен был воочию убедиться, где несправедливость всегда бывает сильнее: как раз там, где жизнь развита меньше всего, ограниченнее всего, скуднее всего и примитивнее всего — и всё-таки не может не понимать себя в качестве цели и меры вещей, в угоду своему сохранению исподтишка, мелочно и неустанно дробя и ставя под сомнение всё более высокое, более объёмное, более богатое, — ты должен был увидеть проблему иерархии своими глазами, и то, как власть, право и широта перспективы растут друг с другом ввысь.
13, 15[2]
Жизнь «восходящая» и жизнь нисходящая: высшие свои потребности и та, и другая пишут для себя на скрижалях ценностей.
13, 15[13]
Я учу говорить Нет всему, от чего человек слабеет, что обессиливает его.
Я учу говорить Да всему, что сообщает силу, что её собирает, что <внушает> гордость (…)
Длительные раздумья над физиологией утомления побудили меня задаться вопросом, сколь далеко мнения утомленных проникли в мир ценностей.
Ответ, к которому я пришел, был предельно обескураживающим — даже для меня самого, знающего толк во всем странном: я обнаружил, что все высшие ценностные суждения, захватившие господство над человечеством, по крайней мере над одомашненным человечеством, восходят к мнениям утомленных. (…)
Богом назвали то, что обессиливает, что учит бессилию, что заражает бессилием... я нашел, что «добрый человек» — это форма самоутверждения декаданса.
До основания перечеркнуть процесс отбора лучших из рода, его очищение от отребья — вот это-то до сих пор par excellence и называлось добродетелью...
Расы, породы гибнут не из-за порока, а из-за своего невежества: они гибнут, потому что не распознают утомления как именно утомления: физиологическая путаница — причина всяческого зла (…)
Больные члены необходимо ампутировать: первейшая мораль общества. (…)
Презираю тех, которые требуют от общества, чтобы оно обезопасило себя от своих вредителей. Этого далеко не достаточно. Общество — это тело, ни одному члену которого нельзя болеть, если оно не хочет вообще попасть в беду: больной, гниющий член необходимо ампутировать, и я назову своими именами подлежащие ампутации типы в обществе...
Следует отдать должное злому року, тому року, что говорит слабому: погибни...
Богом назвали противление року, — то, что испортило человечество, то, из-за чего оно загнило... Не должно упоминать имени Божьего всуе...
Мы не признаём, что существует воля (не говоря уж о «свободной воле»).
Мы уничтожили почти все психологические понятия, за которые цеплялась прежняя психология, — а это значит, и философия!
Мы не признаем сознание как единство и способность. (…)
Моё сочинение обращено против всех естественных типов декаданса: я в самом полном объёме изучил феномены нигилизма.