Познание и Инкорпорация (Einverleibung)
ВН 11 Сознательность и задача инкорпорации знания, сделать его инстинктивным
Сознание. Сознательность представляет собою последнюю и позднейшую ступень развития органического и, следовательно, также и наиболее недоделанное и немощное в нём. Из сознательности происходят бесчисленные промахи, вследствие которых зверь, человек гибнет раньше времени — «сверх рока», как говорит Гомер. Не будь смирительная рубашка инстинктов гораздо более могущественной, она не служила бы в целом регулятором: человечество должно было бы погибнуть от своих извращенных суждений и бредов наяву, от своей неосновательности и легковерия, короче, от своей сознательности; да, оно погибло бы, или, скорее, его бы давно уже не существовало! Прежде чем какая-либо функция образуется и достигает зрелости, она представляет собою опасность для организма: хорошо, если она на время как следует порабощается! Так изредка порабощается и сознательность — и не в последнюю очередь тем, что ею гордятся! Думают, что здесь и заключается сущность человека; устойчивое, вечное, последнее, изначальное в нём! Считают сознательность какой-то единожды данной величиной! Не признают её роста, её перебоев! Принимают её за «единство организма»! — Эта жалкая переоценка и непонимание сознания приводит к весьма полезным последствиям, так как тем самым предотвращалось слишком скорое формирование его. Поскольку люди мнили себя сознательными, они прилагали мало усилий к тому, чтобы приобрести сознательность, — ещё и теперь дело обстоит не иначе! Это все ещё совершенно новая и впервые лишь предносящаяся взору, едва ли ясно различимая задача — органически усвоить знание и сделать его инстинктивным, — задача, открытая лишь тем, кто понял, что до сих пор нами органически усваивались лишь заблуждения и что вся наша сознательность покоится на заблуждениях!
ВН 110 В какой мере истина поддается инкорпорации
[Базовые заблуждения (Grundirrthümern)]
Происхождение познания. На протяжении чудовищных отрезков времени интеллект не производил ничего, кроме заблуждений; некоторые из них оказывались полезными и поддерживающими род: кто наталкивался на них или наследовал их, тот вел более удачную борьбу за себя и своё потомство. Подобные ложные верования, передававшиеся все дальше и дальше по наследству и, наконец, ставшие почти родовой основой человека, суть, например, следующие: существуют постоянные вещи; существуют одинаковые вещи; существуют вещи, вещества, тела; вещь есть то, чем она кажется; наша воля свободна; то, что хорошо для меня, хорошо и в себе и для себя. Лишь гораздо прозже выступили отрицатели и скептики таких положений, — лишь гораздо позже выступила истина, как бессильнейшая форма познания. Казалось, что с нею жить невозможно, наш организм был устроен в противоположность ей; все его высшие функции, восприятия органов чувств и вообще всякого рода ощущения действовали в контакте с теми испокон веков усвоенными основными заблуждениями. Более того: положения эти стали даже нормами познания, сообразно которым отмерялось «истинное» и «ложное» — вплоть до отвлеченнейших областей чистой логики. Итак: сила познаний зависит не от степени истинности, а от их возраста, их органической усвоенности, их свойстве быть условием жизни.
[Иная генеалогия воли к истине]
Где жизнь и познание казались противоречащими друг другу, там никогда ничто не оспаривалось всерьез; там отрицание и сомнение считались безумием. Те исключительные мыслители, которые, подобно элеатам, хоть и устанавливали противоречия в естественных заблуждениях и упорно настаивали на этом, все-таки верили в то, что и с этой противоположностью можно жить: они выдумали мудреца как человека, не подверженного никаким изменениям, безличного, универсального в своем созерцании, который есть одновременно одно и все и наделен особой способностью для этого вывернутого наизнанку познания; они полагали, что их познание есть в то же время принцип жизни. Но чтобы утверждать все это, они должны были обманывать себя по части собственного своего состояния: им приходилось измышлять себе безличность и постоянство без перемен, недооценивать сущность познающего, отрицать силу влечений в познании и вообще понимать разум как совершенно свободную, из себя самой возникающую активность; они закрывали глаза на то, что и им удалось прийти к своим положениям, противореча расхожему мнению или стремясь к покою, к единоличному обладанию, к господству. С дальнейшим утончением честности и скепсиса невозможным стало, наконец, существование и этих людей; их жизнь и суждения равным образом оказались зависимыми от древнейших влечений и основных заблуждений всякого чувственно воспринимаемого бытия. — Эта более рафинированная честность и скепсис возникали повсюду, где два противоположных положения отказывались применимыми к жизни, поскольку оба уживались с основными заблуждениями, и где, стало быть, можно было спорить о большей или меньшей степени их полезности для жизни; равным образом повсюду, где новые положения хоть и не оказывались для жизни полезными, но, по крайней мере, не причиняли ей вреда, будучи обнаружениями склонности к интеллектуальным играм, невинными и блаженными, подобно всяческим играм. Постепенно человеческий мозг наполнялся такими суждениями и убеждениями; в этом клубке возникало брожение, борьба и жажда власти. Не только польза и удовольствие, но и всякий род влечения принимал участие в борьбе за «истины»; интеллектуальная борьба стала занятием, увлечением, призванием, долгом, достоинством — познавание и стремление к истинному заняли, наконец, особое место в ряду прочих потребностей. Отныне не только вера и убеждение, но и испытание, отрицание, недоверие, противоречие стали властью; все «злые» инстинкты были подчинены познанию и поставлены ему на службу, отполированные под что-то дозволенное, почтенное, полезное и, наконец, визуально невинное и доброе. Познание, таким образом, становилось неким подобием самой жизни, и как жизнь некой постоянно возрастающей властью, пока, наконец, не столкнулись друг с другом накопленный опыт и те древнейшие основные заблуждения, то и другое уже как жизнь, как власть, то и другое в одном и том же человеке.
[Жизнеохранительные заблуждения и инкорпорация истины]
Мыслитель: нынче это есть существо, в котором влечение к истине и те жизнеохранительные заблуждения бьются своим первым боем, коль скоро и стремление к истине доказало себя как некую жизнеохранительную силу. По сравнению с важностью этой борьбы все прочее безразлично: здесь поставлен последний вопрос об условии жизни и сделана первая попытка ответить на этот вопрос с помощью эксперимента. В какой мере истина поддается органическому усвоению? — вот в чем вопрос, вот в чем эксперимент.
ВН 111 Инкорпорация заблуждений: Логика и одинаковое. «Видеть в потоке»
Бесчисленное множество существ, умозаключающих иначе, чем умозаключаем теперь мы, погибло: это могло бы даже в большей степени отвечать действительности! Кто, например, недостаточно часто умел находить «одинаковое» в отношении пищи или враждебных ему зверей, кто, стало быть, слишком медленно обобщал, слишком осторожничал в обобщении, тот имел меньше шансов на дальнейшую жизнь, чем кто-либо, который во всем схожем тотчас же отгадывал одинаковость. Но преобладающая склонность обращаться со схожим, как с одинаковым, нелогичная склонность — ибо на деле не существует ничего одинакового, — заложила впервые всю основу логики. Равным образом для возникновения столь необходимого для логики понятия субстанции, хотя ему в самом строгом смысле не соответствует ничего действительного, понадобилось в течение длительного времени не видеть и не воспринимать изменчивого характера вещей; недостаточно зоркие существа обладали преимуществом над теми, кто видел все «в потоке». Сама по себе всякая высокая степень осторожности в умозаключениях, всякая скептическая склонность есть уже большая опасность для жизни.
ВН 112 Инкорпорация заблуждений: Причина и следствие. Поток событий
Мы оперируем сплошь и рядом несуществующими вещами: линиями, поверхностями, телами, атомами, делимыми временами, делимыми пространствами — какое тут может быть ещё объяснение, когда мы заведомо все превращаем в образ, наш образ! Вполне достаточно и того, что мы рассматриваем науку как по возможности точное очеловечение вещей; описывая вещи и их последовательность, мы учимся с большей точностью описывать самих себя. Причина и следствие: подобного раздвоения, вероятно, нигде и не существует — в действительности нам явлен некий континуум, из которого мы урываем два-три куска, поскольку и само движение мы воспринимаем всегда лишь в изолированных пунктах, стало быть, не видим его, а заключаем к нему. Внезапность, с которой выделяются многие следствия, вводит нас в заблуждение; но эта внезапность существует только для нас. Бесконечное множество событий, ускользающих от нас, сжато в этой секунде внезапности. Интеллект, который видел бы причину и следствие как континуум, а не, на наш лад, как расчлененность и раздробленность — который видел бы поток событий, — отбросил бы понятия причины и следствия и отвергнул бы всякую обусловленность.
9, 11[141] Познание и инстинкты. Насколько усвояемы знание и истина. Страсть к познанию
Теперь наше стремление к серьёзности — это понимать всё как становление, отрицать нас как индивидуумов, смотреть на мир как можно большим числом глаз, жить инстинктами и занятиями, чтобы тем самым иметь возможность видеть, временами предаваться жизни, чтобы затем отдыхать, смотря на нее, поддерживать инстинкты как фундамент любого познания, но понимать, где они становится его противниками: in summa, дождаться и посмотреть, насколько усвояемы знание и истина — и насколько изменится человек, когда вся его жизнь наконец-то будет подчинена исключительно познанию. — Это следствие страсти к познанию: для поддержания её существования нет иного средства, как сохранять источники и силы познания, заблуждения и страсти, в борьбе которых она черпает поддерживающую её силу.
9, 11[162] Познание — Жизнь — Заблуждение — Искусство
Чтобы стало возможным наличие в мире хоть толики сознания, должен возникнуть нереальный мир заблуждения: нечто с верой в постоянство, в индивидуумы и т.д. Лишь после того, как в противоречии с абсолютным Потоком [absoluten Flusse] появится воображаемый мир, на этой основе можно будет что-либо познать — в конечном итоге можно будет даже постичь главное заблуждение, на котором всё держится (потому как противоположности дают пищу для размышлений), но это заблуждение может быть искоренено лишь вместе с жизнью: последняя истина о течении вещей не поддается усвоению, наши органы (для жизни) настроены на заблуждение. Так в мудреце рождается противоречие жизни и её последних решений: его стремление к познанию имеет своим условием веру в заблуждение и в содержащуюся в нём жизнь.
Жизнь является условием познания. Заблуждения — условие жизни, и притом заблуждения глубочайшие. Знание о заблуждениях не отменяет этого! В этом нет ничего горького!
Мы должны любить и беречь заблуждения, они суть лоно познания. Искусство как культивация иллюзии — наш культ.
Ради познания любить и поощрять жизнь, ради жизни любить и поддерживать заблуждения и грезы. Стремление придать бытию эстетический смысл, приумножить наш вкус к нему — это основное условие всякой страсти к познанию.
Здесь мы также находим ночь и день как условие нашей жизни: желание познавать и желание заблуждаться суть отлив и прилив. Если абсолютно господствует что-то одно, человек гибнет — а вместе с ним гибнет и способность.
9, 11[325] Как возможно познание, основанное на заблуждениях
Без предположения о некоем виде бытия, противоположном реальной действительности, мы не имели бы ничего, с чем оно могло бы себя сравнивать и сопоставлять и в чем оно могло бы отображаться: заблуждение есть условие познания. Частичная неподвижность, относительные тела, тождественные процессы, схожие процессы — тем самым мы подменяем истинное положение вещей, но без подобной подмены было бы невозможно узнать о нём даже самую малость. И хотя любое познание ложно, но есть ещё и подобное представление, а в череде представлений, в свою очередь, существует множество степеней ложного.
Определить степень ложного и необходимость главного заблуждения [Grundirrthum] как жизненно важного условия существования представляющего бытия — задача науки. Вопрос не в том, почему возможно заблуждение, а в том, как возможно достичь некоей истины, несмотря на фундаментальную ложность в познании. — Представляющее бытие нам известно, более того, лишь оно известно нам; проблема в том, что и как оно представляет. То, что бытие представляет, не является проблемой, это просто факт: существует ли вообще бытие, кроме представляющего, и не является ли представление свойством бытия — вот какова проблема.