Мёртвое

Живое и мёртвое

9, 11 [70] (1881)

В корне неверная оценка ощущающего мира по сравнению с мёртвым. Потому что мы являемся им, принадлежим ему! Но ведь ощущения порождают поверхностность, обман: какое отношение имеют боль и удовольствие к реальным процессам! — это побочное явление, которое не проникает в глубину. А мы говорим, что это внутреннее, а мёртвый мир рассматриваем как внешний — это в корне неверно! «Мёртвый» мир: вечно в движении, лишённый заблуждений, сила против силы — а в ощущающем мире всё фальшиво, кажимость! Переход из этого мира в «мир мёртвых» — это праздник, и величайшее стремление познания заключается в том, чтобы противопоставить этому фальшивому кажимому миру вечные законы, где нет ни удовольствий, ни боли, ни обмана. Не является ли это самоотрицанием ощущения — в интеллекте? Смысл истины таков: понять ощущения как внешнюю сторону бытия, как огрехи бытия, как авантюру. Она длится так недолго! Давайте проникнемся этой комедией и насладимся ею! Давайте не будем воспринимать возврат к бесчувственному как регресс! Мы станем абсолютно истинными, мы довершим себя. Смерть нужно переосмыслить! Так мы примиримся с настоящим, т.е. с миром мёртвого.

9, 11 [125] (1881)

Любить природу! Вновь почитать мёртвое! В этом нет противоречия, это материнское лоно, правило, в котором больше смысла, чем в исключении: ведь неразумие и боль присущи лишь так называемому «целесообразному» миру, живому.

9, 11 [150] (1881)

Живое — не противоположность мёртвого, а скорее частный случай.

9, 11 [201] (1881)

Современное научное соответствие вере в Бога — вера во Вселенную как организм: мне это противно. Из такого редчайшего и невыразимо производного, как органическое, встречаемое лишь на земной коре, сделать сущностное, всеобщее, вечное! Это всё то же очеловечивание природы!

9, 11 [207] (1881)

С какой отчуждённостью и высокомерием мы относимся к мёртвому, неорганическому, а между тем мы на три четверти водяной столб, содержащий неорганические соли, от которых наши радости и горечи зависят, вероятно, в большей степени, чем от всего живого общества!

ВН 121 (1882)

Жизнь вовсе не аргумент. Мы устроили себе мир, в котором можем жить, — предпослав ему тела, линии, поверхности, причины и следствия, движение и покой, форму и содержание: без догматов веры никто не смог бы прожить и мгновения! Но тем самым догматы эти ещё отнюдь не доказаны. Жизнь вовсе не аргумент; в числе условий жизни могло бы оказаться и заблуждение.

ВН 109 (1882)

Остережёмся говорить, что смерть противопоставлена жизни. Живущее есть лишь род мёртвого, и притом весьма редкий род.

11, 35 [53, 59] (1885)

Допускать восприятие и для неорганического мира, причем без всяких сомнений: там царит «истина»! Вместе с органическим миром начинается неопределённость и видимость.

[...] Переход из неорганического мира в органический есть переход от строго установленного восприятия количества силы и соотношения сил к восприятию нечёткому, неопределённому…

12, 2 [172] (1885-1886)

У нас нет иного представлении о том, что такое «быть», кроме как «жить». Как нечто неживое может «быть»?

Отказ от индивида

9, 11 [7]

Главная мысль! Не природа вводит нас, индивидов, в заблуждение, добиваясь своих целей через наш обман, но индивиды устраивают всё своё бытие по индивидуальным, т.е. ложным, критериям; таким образом мы претендуем на правоту, а обманщицей должна предстать «природа». В истине нет индивидуальных истин, есть только индивидуальные заблуждения, да и сам индивид — заблуждение. Всё, что в нас происходит, само по себе является чем-то другим, тем, чего мы не знаем: именно мы вкладываем намерения, и обман, и мораль в природу. — Я различаю, однако, между воображаемыми индивидами и истинными «жизненными системами», с которыми един каждый из нас; всё смешано в одну кучу, тогда как «индивидуум» — это только сумма осознанных ощущений, и суждений, и заблуждений, вера, кусочек настоящей жизненной системы или множество её фрагментов, которые мыслятся и выдумываются вместе, некое «единство», которое оказывается несостоятельным. Мы почки на одном дереве — что мы знаем о том, что может статься с нами в интересах этого дерева! Но у нас есть сознание, будто мы хотим и должны быть всем, бредни «Я» и любого «не-Я». Перестать ощущать себя подобным фантастическим эго! Постепенно научиться отбрасывать мнимый индивид! Открывать заблуждения эго. Видеть в эгоизме заблуждение! И не противопоставлять ему альтруизм! Это было бы любовью к другим мнимым индивидам! Нет! Выйти за пределы «меня» и «тебя»! Ощущать космически!

9, 11 [10]

Желание познать вещи такими, какие они есть, — только это является добрым устремлением, а не внимание к другим, не взгляд чужими глазами, что было бы всего лишь переменой места эгоистичного видения! Мы хотим исцелиться от великого безумия, всё измеряющего нашей мерой (…) Умножение безразличия! И упражняться в умении смотреть другими глазами — исключая человеческие отношения, то есть смотреть фактически! Лечить человека от мании величия! Откуда оно? Из страха: вся умственная сила всегда должна была быстро возвращаться к личному взгляду. А это уже животное страдание. Противоположность высшего эгоизма — отнюдь не любовь к другому!! А нейтральный, фактический взгляд! Страсть к «истинному» вопреки всем личностным соображениям, вопреки всему «приятному» и неприятному есть высшая страсть — а потому встречается пока крайне редко!

Человеческое, слишком человеческое, 16

… Именно человеческий разум дал явлению явиться и перенёс на вещи свои ошибочные принципы. Он приходит в себя — поздно, очень поздно: и вот мир опыта и вещь сама по себе кажутся ему столь разительно отличными и отделёнными друг от друга, что он отвергает умозаключение от него к ней — или же на жутко-мистический лад требует отказаться от нашего разума, нашей личной воли, дабы прийти к сущностному [Wesenhaften], сначала самому сделавшись сущностным [wesenhaft].

Утренняя заря, 423

В великом безмолвии. — Вот и море, здесь мы можем забыть о городе. Правда, сейчас его колокола ещё отзванивают вечерню — это знакомый, мрачный и глупый, но сладостный шум на перепутье дня и ночи, — но подожди ещё мгновенье! И вот уже всё молчит! Море лежит в бледном сиянии, оно не может говорить. Небо ведёт свою вечную закатную немую игру красным, жёлтым и зелёным, оно не может говорить. Малые валуны и сростки скал, что вбежали в море, словно чтобы найти место, где всего одиноче, — все они не могут говорить. Эта чудовищная немота, что внезапно обрушивается на нас, прекрасна и страшна, ею переполняется сердце. — Проклятье двуличию этой немой красоты! Ведь могла бы она говорить по-доброму, да и по-злому тоже, если б только захотела! Её окаменевший язык и страдальческое счастье на её лице — это коварство, это тайное глумленье над твоим сочувствием! — Хорошо, пусть даже так! Мне не стыдно, что надо мною глумятся такие силы. Но я жалею тебя, Природа, потому что тебе приходится молчать, даже если тебе связывает язык только твоя злоба: да, я жалею тебя за твою злобу! — Ах, она становится ещё молчаливее, и снова переполняется моё сердце: оно испугано новой истиной — оно тоже не может говорить, оно и само глумится вместе с Природой, когда уста выкрикивают что-то в эту красоту, оно и само наслаждается сладостной злобой своего молчанья. Я начинаю ненавидеть слово, даже мысль: разве я не слышу, как за спиною каждого слова смеются заблужденье, морок, призрак безумия? Не поглумиться ли мне над своим сочувствием? Над своим глумлением? — О море! О вечер! Вы плохие наставники! Вы учите человека больше не быть человеком! Быть может, он должен броситься в вас? Быть может, он должен стать таким, как вы сейчас, бледно-сияющим, немым, чудовищным, над собою лежащим в покое? Над собой вознесённым?